|
|
Мы явились чистыми из небытия и осквернились.
Радостно вышли наружу и огорчились.
Пролитые слезы жгли огнем наши сердца –
Мы растратили жизнь, а сами ушли в землю.
(Омар Хайям)
путешествовал – АЛЕКСАНДР САДИКОВ:
|
 |
|
|
К
щ – кщщ – кщщ – кщщ… – шелестел песок в ночной черной тишине под моими ногами. Каждый шаг отдавался глухим ударом в песок и от земли – в уставшую спину. Всякое движение физически ощущалось всеми переплетенными клетками тела, чувствовалась тяжесть плоти, ног, рук, спины и головы. Я шел вдоль набережной канала, поросшего иссохшим тростником, над дорогой склонялись тяжелые железные колокольцы фонарей с тусклыми огнями. Постоянно сигналили, проезжая мимо, назойливые таксисты, из лавок доносился приторный запах гашиша. Изредка я встречался взглядами с прохожими, в темных глазах которых отражались огни звезд и многомиллионного задымленного города. Вот она, земля фараонов. Не узнали бы они тебя теперь, древний Мемфис. Утомленный, я поднялся в номер гостиницы, где уснул, глядя на громадные силуэты пирамид в окне.
|
колонны Карнакского храма Фив
|
Когда нас разбудили, еще только начинало светать. Отправились в путь, перехватив терпкого пахучего арабского кофе с мягкими французскими булочками из пушистого теста. Автобус ехал по просыпающемуся Каиру: спешили на работу какие-то оборванные рабочие, извозчики на ослах, выехавшие будто из позапрошлого века, везли куда-то зелень и ветки, редкие полицейские в черной форме разводили уже полные потоки машин на перекрестках. Лучи солнца только начинали касаться землистых верхушек высоких коробок домов, когда, проехав густонаселенные районы, мы въехали на островок пустыни, окруженный кругом городом. Дул знобящий прохладный сухой ветер с запахом пыли и глины, когда мы вышли из автобуса. То, что с детства видел лишь на картинках, воплотилось. Пирамиды. Совсем рядом.
Такие осязаемые, горячие от солнечных лучей каменные валуны, обтесанные людьми и временем. Мусор на песке, какие-то кости среди развалин, надоедливые верблюжьи погонщики принесены временем в те места, где прежде стояли величественные храмы, где земные боги строили себе лестницы на небо, в вечность. Две тысячи лет пирамиды Гизы стояли до завоевания Египта Римом, еще тысячу – до того, как Саладин начал разбирать их на блоки для строительства форта в Александрии. Арабский завоеватель хотел превзойти славой фараонов, но даже разобрать пирамиды не смог. Вытерпели они и грабежи Средних веков, и наполеоновские войны. «Весь мир боится времени, – говорят тут, – а время боится пирамид».
Недалеко от пирамид, как и тысячи лет назад, течет широкий серый Нил, соединявший Мемфис и Фивы, столицы Нижнего и Верхнего Египта. Теперь воду его украшают отнюдь не лотосы и папирус, а радужные разводы бензина, пакеты и окурки, которые я вижу, проплывая по реке на гудящем и тарахтящем туристическом катере. Древние Фивы постигла судьба Мемфиса. «H. Duee. 1822», – гласит одна из многочисленных надписей рядом с древними иероглифами на колоннах Карнакского храма, самого большого храма Древнего Египта. Поколения, целые династии фараонов возводили кварталы храмов, не жалея жизней рабов и богатств завоеванных царств. На алтарях проливалась кровь жертвенных даров, и на этой же еще теплой, сладковато-солоноватой липкой крови в мистериях во имя Исиды и Осириса сплетались в пламенном соитии мужские и женские тела, где под бой барабанов они отсекали в экстазе свои конечности. Храмы и алтари превратились в безликие груды камней, рождающие безотрадное уныние.
|
монастырь на побережье Яффы
|
Такое же чувство я испытал когда-то в Москве на Новодевичьем кладбище, упокоившем Хрущева и Чехова, Маяковского и Аллилуеву. Тогда не их могилы поразили меня, а разбитые и вывороченные из монастырских стен урны с прахом, в котором кто-то искал среди обугленных костей остатки золотых коронок. Почившего человека боялись, любили и уважали, он сам любил и совершал подлости, носил красивую одежду и пользовался терпкими духами, а теперь то, что прежде было им, брошено у ног равнодушных прохожих. Поблекшая фотография, дешевые разорванные бусы и выцветшие бумажные траурные цветы у разбитого стекла в стенной нише напоминают о глазах, губах, шелковистых волосах того, по чьему праху теперь ползают насекомые и течет дождь.
Кто только не проходил по песку мимо пирамид и храмов, не вдыхал этот самый иссушенный воздух и не изнывал от жары под этим самым солнцем! Где они теперь? Превратились в прах, песком и пылью хрустящий под моими ногами. Еще миг пройдет в истории пирамид – превратятся в прах и те, кто проходит мимо них сейчас.
Отсюда, через Синай и Красное море, где теперь соединяются границы Египта, Иордании и Израиля, три тысячи лет назад Моисей вел свой народ. В пустынях, где 40 лет блуждал тот древний народ, лежат остовы танков, сожженных уже в ХХ веке.
|
pазвалины пирамид
|
Через море на противоположный берег ветры переносят песок, пыль и тлен. Прошло несколько месяцев, и по этому тлену ступаю я на другом берегу Чермного моря. Под ногами моими уже Святая Земля Израиля, каждый сантиметр которой на метры в глубину пропитан за тысячелетия войн кровью. Древняя история здесь кругом. Порт Яффа, основанный во времена финикийцев, процветал при Давиде и Соломоне, здесь останавливались Александр Македонский и Юлий Цезарь. Смеркалось, со стороны моря падали последние отблески солнца на порт, за который боролся Наполеон. Я прогуливался по грязным узким улочкам Яффы с исписанными стенами, ставшими теперь затрапезным арабско-христианским кварталом Тель-Авива, проходил мимо кафешек и дешевых магазинов с шустрыми кошками и русскоговорящими охранниками, вдыхал удушливый запах рыбы, морских водорослей и преющего дерева.
Наутро я поехал по старой дороге восточнее Яффы в глубь материка, в сторону пустынь и Мертвого моря сквозь горные перевалы, долины, оазисы и пустыри. За окном автобуса мелькали мона-стыри, мечети, поля, молодые леса по горным склонам, поселки в ущельях. Как-то неожиданно после очередного перевала вдруг распахнулась огромная долина, где на семи холмах раскинулся святой, жестокий, горячий, солнечный древний Иерусалим. Экскурсия тривиальная, но места – нет. Исполинские стены неоднократно разрушали и вновь возводили; серые, заросшие травой и кустарником, как горные склоны, высятся они над головами входящих. Нас вели через пролом в стене, сделанный для германского императора Вильгельма у Яффских ворот. «Посмотрите направо, налево…», – раздавался голос экскурсовода. Да, тут останавливался Бунин, а тут – Гоголь, здесь стоял дворец Ирода Великого, а где-то тут же царь Давид с крыши своего дворца соблазнился красотою Вирсавии, замыслив убийство мужа ее. Стоит еще немного пройти по тес
ным переулкам, где испокон веков идет шумная торговля неустаревающими товарами. На окраине старого города два тысячелетия назад располагалось что-то вроде помойки, там совершались позорные казни, и там же тела казненных бросали на съедение червям и диким животным. По белым каменным плитам, выжженным горячим солнцем и отшлифованным миллиардами прохожих, мы идем по узкому переулочку, оставляя позади мечеть Омара. Спускаюсь вниз по ступеням, больно обжигающим босые ноги.
Здесь стоит неприметное прямоугольное здание серого известняка украшенное ажурной каменной резьбой над входом и окнами, треснувшая колонна слева от входа, лесенка у окна на карнизе. Самое святое место для самой большой конфессии планеты – Храм Гроба
|
Иерусалимский Храм Гроба Господня
|
Господня – объединяет место смерти, омовения и воскресения Христа. Под солнцеподобными золочеными широкими сводами купола собора стоит Кувуклия – гранитная часовня, воздвигнутая над пещерой Воскресения. Внутри нее время будто останавливается, а мир вдруг замирает, где-то далеко остаются суетливые туристы, вспышки фотокамер. Слышен тихий треск пожара сотен свечей, освещающих То место, и шепот молитв. Горячий благовонный воздух, телесная теплота Той ступени к Н ебесам. Поклониться тайком, боясь смерти, приходили сюда первые христиане; здесь, громыхая доспехами, преклоняли колени крестоносцы; к этим святыням наравне с прокаженными нищими прикасались устами державные короли, владевшие миром. Здесь испытываешь особое, высокое и светлое, очищающее чувство, но похожее на трепет человека от близкой канонады раскатов грома или от нарастающего гула землетрясения. Подобно тому, как высокие стены храма ливнем очищаются от нанесенной ветрами пыли, а свет молний вырывает их из мрака, так и с человека спадает нечто, и он опустошенным выходит из Кувуклии, наполняясь невидимым, но слепящим светом…
«Каждый видел непроглядное, темное, чернильное, густое и вязкое своею чернотой необозримое ночное небо», – думалось мне вечером того же дня, когда я шел по побережью ночного Тель-Авива, дыша влажным теплым ветром со стороны моря. – Вдали от городских огней, вдали от городского шума и пыли оно, это самое обычное небо, с его темнотой неповторимо».
Именно в этих местах тысячелетия назад давидово войско громило филистимлян, а в Нильской долине тысячи, сотни тысяч египтян, ворочали годами неподъемные глыбы плит. В неведомых далях рассеялось их тепло, в пыль распался их прах. Молчат звезды, скупо поблескивая над песком и морскими волнами. Остались пирамиды в Каире, сохранились руины римской цитадели в Яффе. Пока. Есть море, темнота, есть далекие звезды и шуршание песка под ногами, который тысячи лет назад точно тут же и точно так же шуршал под ногами рабов и фараонов:
– Кщ – кщщ – кщщ – кщщ… ЭО |
|
|
|
 |
